Николай Рыжков - о холодильнике Валентина Павлова, беспохмельной водке, Джуне Давиташвили и "озоновых" яблоках, о том, как Горбачев мог не стать президентом СССР и кого хотел видеть преемником Юрий Андропов
Давно известно, что -крайности - наша национальная черта. Николай Иванович Рыжков, возглавляя правительство СССР, пытался найти золотую середину. В итоге наш герой навлек на себя нелюбовь как реформаторов, считавших его ретроградом, так и консерваторов, упрекавших Рыжкова в радикализме. Прав был Николай Иванович или не прав, судить историкам. Но без воспоминаний бывшего Председателя Совета Министров СССР история перестройки была бы неполной.
- Николай Иванович, ваше правительство в Книге рекордов Гиннесса не значится?
- Вроде нет. Вы это к чему?
- Ну как же? Правительство Рыжкова было первым и последним в истории страны, которое избирал парламент и которое добровольно ушло в отставку.
- Я как-то не особенно об этом задумывался, но похоже, что так. Время вправду было уникальное. По сути, у нас меньше года - в 1989-1990-м - существовала парламентская республика. Моих министров утверждали в парламенте в ходе тайного голосования. А отставка... В декабре 1990 года на президентском совете я поставил вопрос ребром: "Как жить дальше? Ельцин говорит одно, мы - другое". После совещания пришел к себе в кабинет - все мои заместители сидят, ждут. Мы еще часа два обсуждали ситуацию. Мои соратники откровенно сказали: "Разговора не получится: для наших оппонентов сегодня чем хуже - тем лучше. Давайте реально смотреть на вещи: мы честно работали и честно должны уйти". Написали бумагу Горбачеву о том, что все попытки организовать жизнь страны либо игнорируются, либо встречают сопротивление и мы заявляем о намерении сложить полномочия.
- До этого Горбачев вам на это не намекал?
- Все и без намеков было ясно. Ему необходимо было от меня отойти. Во второй половине 1990 года во власти образовался своего рода триумвират: Горбачев, Рыжков и Ельцин. Я в этой конструкции оказался, что называется, третьим лишним. Силы, которые стояли за Ельциным, обрушили весь удар на меня, оставляя Горбачева на сладкое. В первых числах декабря 1990 года я беседовал с президентом и сказал ему, что наступил предел компромиссам и я ухожу в начале года, после съезда. Назвал две причины: во-первых, реформы, которые затевает Ельцин, катастрофичны для страны, во-вторых, я не могу противостоять разрушению Советского Союза, но и не хочу быть соучастником этого процесса. Думаю, после этих слов Горбачев вздохнул с облегчением, хотя и дипломатично произнес: "Николай, ну, может, поработать тебе еще?"
- В итоге вы оказались в больнице?
- Да. С инфарктом. Туда ко мне в палату 12 января 1991 года пришел Горбачев. Испугался, глядя на меня. Честно говоря, я и сам себя в зеркале не узнавал. Вскоре шок у него прошел, мы сели за стол, стали пить чай с бутербродами. Я еще раз сказал, что ухожу. Попросил найти мне работу в каких-нибудь общественных организациях. Горбачев заверил, что поможет, но слово, как обычно, не сдержал. Зашел разговор о моем сменщике. Михаил Сергеевич спросил, кого я рекомендую. Я попросил назвать его кандидатуры. Он говорит: "Как в отношении Олега Бакланова?" Я отвечаю: "Хороший человек, но очень узкий специалист. В основном по космосу. Не уверен, что он в состоянии охватить всю экономику". - "А как тебе Валентин Павлов?" Отвечаю: "Да так же. Хороший финансист, но этого мало на таком посту. Кроме того, за ним один грех есть". Горбачев: "Какой?"
Я думаю, что он прекрасно знал, о чем я говорю. Слабину Валентина мы знали еще по Госплану. Ребята мне рассказывали, что он мог находиться до четырех дней в ауте. Мы закрывали на это глаза, потому что ценили его как финансиста, но пост премьера слишком ответственная должность. И тогда я спросил: "А почему вы не хотите назначить Назарбаева?" Горбачев ответил, что тот окончательно определился и будет возглавлять республику. На прощание я попросил не принимать никакого решения, пока буду в больнице. Он опять пообещал. А вскоре от сестрички в больнице я узнал о назначении Павлова... Меня не хотели беспокоить и отрубили все - радио, телевизор, не давали читать газеты.
- Прямо как Ленин в Горках...
- Да уж. Правда, ко мне жена регулярно приезжала. И, кстати, именно она сказала мне, что вице-президентом на съезде в конце декабря 1990 года стал Янаев. Я говорю: "Да не может этого быть!" А про себя тогда подумал: "Ну ни хрена себе подобрал зама!" Возможно, Горбачев специально подбирал слабых людей. Обсуждение кандидатуры Павлова проходило, как мне стало потом известно, на совещании с главами республик. На мой взгляд, Валентин был назначен именно под давлением республиканских лидеров, и прежде всего Бориса Ельцина. Они все были заинтересованы в том, чтобы в СССР не было сильного премьера.
Мне рассказывал ныне покойный Юрий Дмитриевич Маслюков, который и у меня был первым замом, и у Павлова, что на первом заседании Совета Министров в условиях ГКЧП премьер уже был в дугу пьяный. Стал бормотать что-то невнятное. Маслюков предложил объявить перерыв. Павлов завозмущался, а потом достал из штанов пистолет, открыл ящик стола и демонстративно бросил его туда. Перерыв все-таки объявили, и его буквально утащили из кабинета. Больше Валентин на работе не появлялся. Кстати, он, как только занял мой кабинет, первым делом поставил себе в комнату отдыха холодильник, где держал запас виски. У меня холодильника никогда не было. За пять с лишним лет премьерства в моем кабинете никто рюмку спиртного не выпил!
- Ваш бывший шеф, председатель Госплана Николай Байбаков, рассказывал, что вы с ним на работе, по крайней мере один раз, водку все же пили.
- ...Это интересная история. Но вообще-то это происходило не в Совмине, а в Госплане СССР. Мой шеф, Николай Константинович Байбаков, я считаю его своим учителем, был изумительным человеком. Но слишком увлекающимся и доверчивым. Всегда интересовался какими-то не очень проверенными открытиями, паранормальными явлениями и всякой мистикой. Узнал, к примеру, о какой-то чудодейственной магнитной воде - и месяцами рассказывал, как с ее помощью повысить урожайность. Мы даже спрашивали совета у президента Академии наук Анатолия Александрова, но тот довольно скептически -отнесся к этой идее. Вот радио-активная вода, говорил он, очень даже способствует росту.
Таких увлечений у Байбакова было много. Та же Джуна Давиташвили. Ведь это он ее вытащил в высшие сферы! Зашел я как-то к нему по какому-то делу, а ему звонит Брежнев. Слышу слова Байбакова: "Да, Леонид Ильич... Джуна помогает людям, но мне она пока не помогла". Видимо, Брежнев уже что-то прослышал о целительнице и просил совета у главного специалиста по чудесам. Я, кстати, лично видел снимки энергетического поля Джуны. Это даже на меня произвело сильное впечатление...
Так вот, на мне Байбаков тоже решил поэкспериментировать. Был такой "изобретатель" на все руки (он умер в тюрьме) - Хант или Хинт. Не помню точно. Как-то Николай Константинович вызывает меня, начинает рассказывать о новом чудо-препарате и достает из стола две бутылки с белой, как молоко, жидкостью. Открывает одну - жуткое зловоние! Я опешил. Спрашиваю: что это такое? Он тихо так говорит: "Бери! Это лекарство от рака". Я тут же: "Нет-нет. На хрена мне этот эликсир? Спрячьте, Николай Константинович. Я даже близко подходить к этому не буду".
О судьбе этого детища ничего не знаю. Но вскоре Байбаков увлекся борьбой с пьянством и опять позвал меня в соучастники. Говорит: "Знаешь, сколько мы теряем денег в понедельник, когда рабочие после выходных приходят с похмелья?" Отвечаю: "Прекрасно знаю. У нас, когда я работал на "Уралмаше", на подстанциях велся учет расхода электроэнергии. Судя по этим графикам, в понедельник до обеда и в пятницу после обеда людям явно не до работы". Байбаков очень обрадовался, что нашел в моем лице понимающего человека: "У меня были ученые. Они изобрели водку, которая напрочь исключает похмелье! Надо их поддержать. Это ж какая экономия для народного хозяйства будет!"
Тут же нажимает кнопку связи с секретарем и просит приготовить бутерброды с сыром и колбасой. Подают закуску, и Байбаков командует: "Пошли!" Я пытался сопротивляться. Говорю: "Один черт - будет болеть голова. Тем более мы не обедали". Он меня назвал Фомой неверующим, и в итоге я сдался. Расположились в комнате отдыха. Взяли бутылку 0,75 литра и начали ее "уговаривать".
Распрощались в прекрасном настроении. Утром просыпаюсь... Ну, как вам это описать?.. Голова квадратная. Трещит. Жуткие боли. Вспоминаю "добрыми" словами все сразу: научный прогресс, борьбу за трезвость на производстве и конкретных изобретателей чудо-водки. Хорошо, что дело было в воскресенье - на работу не идти. В общем, целый день промаялся. Наутро, к одиннадцати, Байбаков вызывает меня на совещание по какому-то вопросу с участием третьего лица. Когда этот третий вышел, я чуть ли не налетел на "собутыльника": "Или вы набейте морду этим менделеевым, или я сам им набью. Я чуть дуба не дал!" Байбаков признался, что у него был аналогичный эффект... Доверчивый был к инновациям, как ребенок. Когда я пытался опустить его на землю, он всегда обижался. Вот был еще один случай...
Давно замечено, что если яблоки падают на землю во время грозы, то они значительно лучше сохраняются. Ученые сделали вывод, что озон убивает многие микробы. Байбаков зацепился за это дело и начал продвигать идею оснащения овощехранилищ озоновыми установками. Мне он дал задание разработать специальное оборудование. Идея вроде бы заманчивая, он стал давить на исполнителей, а те ссылаются на ученых, которые говорят, что влияние озона надо проверить на человеке. Он говорит, что уже проверяли, что тянуть-то? А те ему опять: нет и нет. Надо не просто на человеке проверять, а выяснять, как это скажется на потомстве или через два поколения, не будет ли мутации. В итоге и эта идея заглохла. Начало 80-х - совсем другая эпоха...
- Вернемся в 1990 год. Это правда, что вы еще летом предлагали Михаилу Сергеевичу покинуть пост генсека ЦК КПСС и стать почетным председателем партии?
- Да, было дело. Кстати, он в тот момент согласился. Ко мне обратились несколько человек, среди которых были глава аппарата президента СССР Валерий Болдин и секретарь ЦК Олег Шенин. Все делалось открыто. Себя я во время разговора на пост генсека, естественно, не предлагал. Хотя знаю, что за моей спиной велись разговоры, что я мог бы им стать. Как и в марте 1990 года, когда проходили выборы президента. Я был убежден, что Горбачев к этому времени вызывал у большинства членов партии неприятие. Я думал, что, когда он уйдет с первых ролей и останется номинальным руководителем, ситуация может выправиться. Разговор был спокойным, он поддакивал.
А утром следующего дня раздается звонок, и Горбачев уже на повышенных тонах мне говорит: "Что ты собрался из меня сделать? Куклу? Забудь о нашем разговоре. Не пойду я на это никогда!" Я в ответ: "Михаил Сергеевич, вы напрасно так реагируете. Это ведь не только мое предложение. А вообще смотрите. Похоже, что кончится-то все это плохо..."
Знаете, трещина в отношениях первых лиц государства образовалась еще в 1987 году, когда шла дискуссия об экономической модели, и в частности вокруг за-коно-проек-та о гос-пред-при-ятии. Я придерживался мнения, что нужно сохранять госзаказ на шестьдесят процентов. На меня сильно давили рыночники - Александр Яковлев и Вадим Медведев, - и я в конце концов вынужден был сказать Горбачеву, что его действия в случае резкой либерализации экономики, отмены планов на ввод дорог, жилья и других социальных объектов будут просто противоправными, так как не отвечают решениям последнего съезда партии. Конфликт тянулся именно с того времени. На Политбюро впервые начались открытые противостояния, чуть ли не до мордобоя доходило. Проявившиеся тогда трещины уже никогда не зарастали. Мне кажется, у Горбачева была какая-то ревность к тому, как ко мне относились в стране и в партии. Особенно это проявилось после землетрясения в Армении в конце 1988 года, когда я и сам почувствовал очень хорошее отношение ко мне многих людей.
- Но вы сами хотели стать генсеком, а затем и президентом СССР?
- Если бы захотел, я мог бы быть президентом. На третьем съезде народных депутатов проходили выборы главы государства. Кандидатура Горбачева за два дня до съезда была поддержана на пленуме ЦК. Но на съезде совершенно неожиданно мою кандидатуру выдвинули группа "Союз" и аграрии. Если бы я согласился, в результате тайного голосования я бы победил. Дело тут не в моей нескромности: поверьте, так бы и было на самом деле. Но я очень боялся раскола и взял самоотвод. Одни пойдут за Горбачевым, другие - за Рыжковым... Я был правоверным коммунистом. Моя совесть чиста. Возможно, что страна, согласись она на предложение депутатов, пошла бы по другому пути. А возможно, меня бы просто убили. Я этого не исключаю.
...А вы говорите: парламентская республика! Кстати, несколько лет назад во время встречи с Владимиром Путиным он сам затеял со мной разговор об опыте перестройки и демократизации: "Николай Иванович, сейчас много разговоров о парламентской республике, как вы относитесь к этой идее?" Я думаю, он меня специально провоцировал. Я ответил: "Опыт у нас есть. Всего-навсего девять месяцев. Мы тогда убедились, что не доросли до демократии во всех отношениях. Даже если вы сейчас будете пытаться создавать парламентскую республику, мы сначала заболтаем, а потом и потерям Россию. Может быть, лет через пятьдесят и созреем". Россия - особая страна...
- Как вы вообще попали в номенклатуру ЦК КПСС?
- Когда в 1971 году решался вопрос о моем назначении директором "Уралмаша", утверждение шло через ЦК. Отдел машиностроения ЦК КПСС возглавлял очень хороший человек - Фролов Василий Семенович, с которым я давно был знаком. А курировал отдел член Политбюро Андрей Павлович Кириленко. Так что в 1979-м, когда меня назначали в Госплан, я уже числился в номенклатуре Политбюро. Кстати, я страшно сопротивлялся этому назначению. Всех обошел, кроме Брежнева. В это время вакантной была должность -министра оборонной промышленности, и пошел слух, что меня могут туда назначить. Я внутренне с этим уже согласился. И тут начинается мощное давление: все, в Госплан, вопрос решенный. В итоге в январе 1979 года так и получилось.
Вел заседание Брежнев. Он был уже довольно плох. Похоже, ему доложили, что я не очень-то стремлюсь на эту должность, и он говорит: "Ну и попался же ты. Что скажешь?" Я отвечаю: "Леонид Ильич, честно говоря, я еще не готов к этой работе, но если вы меня утвердите, буду осваивать новое направление". Брежнев тут же свернул разговор: "Ну ладно, товарищи, давайте пожелаем ему успехов". В Госплане я стал первым замом по общим вопросам. Там у меня появилось два прозвища - Первейший и Сводник, так как мне приходилось сводить в единый план все отрасли народного хозяйства.
- Как вы относитесь к Леониду Ильичу?
- Если бы Брежнев ушел году в 75-м, я думаю, о нем осталось бы неплохое впечатление. Я застал на заводе правление Никиты Хрущева и могу сказать, что мы от него устали. Представляю, как от него устали в Москве. Нас просто задергали. Когда появился Брежнев... Ну, как вам сказать? Мы просто начали нормально работать. И в том, что он вовремя не ушел, виноваты члены Политбюро, кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК. Эти засранцы заставили больного, еле-еле ходящего человека оставаться на посту. Он этим небожителям был нужен. Чему удивляться: думали ведь только о себе.
- Есть версия, что Андропов в официальном документе называл Горбачева своим преемником, но эту фразу из текста решили скрыть от членов ЦК...
- Когда говорят об этом, ссылаются на слова покойного помощника Андропова Вольского Аркадия Ивановича, но я не верю в эту историю. Я был у Андропова в больнице в конце января 1983 года, за пару недель до его смерти. В середине января меня командировали с группой товарищей на съезд компартии Австрии. После командировки следовало писать отчет. Я написал, но из-за отсутствия Андропова не знал, кому его передать. Звоню Черненко, он же второе лицо в партии, и говорю: "Константин Устинович, я написал отчет. Куда эту записку направлять?" Черненко даже обрадовался: "О, хорошо, что ты мне позвонил! О тебе недавно спрашивал Юрий Владимирович. Позвони ему в больницу".
Я позвонил. Андропов пригласил меня в тот же день к нему в ЦКБ на пять часов вечера. Он лежал на третьем этаже в инфекционном корпусе. Я зашел в палату. Юрий Владимирович сидел в кресле около кровати в белой байковой пижаме с красными полосками. Мы поздоровались. Он предложил мне чаю, себе заказал сок. Бросилось в глаза, что в бокале с соком была соломинка. Я потом сообразил, что из-за сильного тремора он не мог пить иначе. Стал рассказывать о командировке, а он: ну, мол, съездил - и хорошо. И начал спрашивать об экономике. Интересовался работой группы Горбачева - Долгих - Рыжкова, которую он создал в декабре 1982 года для подготовки экономических реформ. Я досконально обо всем доложил, но чувствую, что двадцать минут мои давно закончились - врачи предупреждали, - и попросил разрешения закончить беседу. Он согласился. Я собрал в папку бумаги, стал прощаться. Андропов говорит: "Подожди". Протянул мне, сидя, одну руку для пожатия, а второй наклонил мою голову к себе, поцеловал и сказал: "Иди".
- К кому Андропов относился лучше, к вам или к Горбачеву?
- Мне казалось, что ко мне.
- Но в отличие от Горбачева ни кандидатом, ни членом Политбюро вы при нем так и не стали.
- Из пятнадцати месяцев его работы пять он лежал в больнице. Он много чего не успел. Во всяком случае я общался с ним регулярно и по телефону, и лично.
...Кстати, в 1987 году я оказался в той же самой палате после серьезной аварии в Барвихе. В газетах про нее не писали. Не было принято тогда. ЗИЛ, в котором я ехал, и ЗИЛ с охраной после нее списали в металлолом. Дело было так.
Моя колонна состояла из трех машин: "Волга" - так называемый лидер - и два ЗИЛа. Вот и все. Кстати, у Горбачева колонна была длиннее всего на один ЗИЛ, в котором возили чемоданчик с ядерной кнопкой. Я ехал по Рублевке в Москву. Когда проходили Барвиху в месте, где сейчас построили деревянный храм, по встречному направлению шел автобус ПАЗ. По всей видимости, увидев машину-лидер, ПАЗ стал прижиматься вправо и съехал на обочину. Затем резко попал задним колесом в канаву и развернулся прямо нам навстречу. Потом выяснилось, что за рулем сидел девятнадцатилетний солдатик, который отслужил полгода в армии и вез куда-то своих сослуживцев с офицерами. Мой водитель Максимыч успел избежать лобового столкновения, но мы правым боком пропахали весь бок автобуса. Плюс сзади в нас влетела наша машина охраны. Посыпались стекла. Меня бросило вперед, где располагались табуретки для переводчиков. Они были по краям окованы металлом. И я подбородком уткнулся аккурат в эти железки. Ударился коленями и оказался на полу. Двери, к счастью, не заклинило. Водитель выскочил из своей, открыл мою, и я начал оттуда, весь окровавленный, буквально выползать на четвереньках. Со мной были четыре человека охраны. Один у меня в машине и трое во втором ЗИЛе. Всего 12 человек. Они работали в три смены.
- Несолидно как-то, Николай Иванович...
- Да уж, уровень охраны первых лиц теперь совсем иной. Так вот. У ребят на троих был один дипломат, в котором хранилось автоматическое оружие. Один из них тут же передернул затвор и с помощью ненормативной лексики приказал всем из ПАЗа лечь на землю лицом вниз. Я слышал, как он кричал, что при неподчинении стреляет на поражение. Подскочил какой-то человек: "Николай Иванович, я врач! Давайте помогу". Я отказался. Дождался, пока вернулся "лидер", и меня срочно повезли в ЦКБ. Так я оказался в андроповской палате и уже хорошо ее запомнил. Слава богу, никто в аварии не пострадал, ничего серьезного и у меня не нашли, и я довольно быстро был выписан.