Гражданская война 1918-1920 годов: кто виноват и что можно было сделать?

Вокруг гражданской войны, как,
впрочем, и вокруг любого другого значимого исторического события,
нагромождено огромное количество лжи и еще большое количество
недомолвок. Особенно здесь выделяется вопрос о виновности разных
политических субъектов: «Кто развязал войну?» На него отвечают по
большей части неудовлетворительно, называя в качестве основных
виновников то белых, то красных. В советское время, конечно же, в
виновных ходили белые (причем неизменно уточнялась классовая природа
Белого движения, которое якобы защищало интересы буржуазии и
помещиков). Сегодня в виновных ходят, в основном, уже красные, которым
зачастую приписывают элементарный садизм, объясняя гигантские
исторические сдвиги сдвигами психологическими.

     

     Вина Запада

     

     
Между тем, гражданская война была бы невозможна, если бы не
вмешательство внешних, иностранных сил, которые сыграли решающую роль в
эскалации общенационального конфликта. Белое движение до лета 1918 года
практически не пользовалось поддержкой и представляло собой некий
национал-либеральный анклав на юге России. Идти воевать за этих
«непредрешенцев», надеявшихся на новое Учредительное собрание никто, в
общем- то, не хотел. Одни не видели смысла воевать за белых демократов,
многие из которых, такие как М. Алексеев, были ответственны за
свержение монархии. Другие просто не желали рисковать во имя любых
политических идеалов.
     Как это ни покажется прискорбным
для многих нынешних национал-романтиков, но действенной вооруженной
оппозиции большевикам не было в течение полугода после их прихода к
власти – за исключением горстки искренних патриотов-энтузиастов на
Дону, которых воспринимали как чудаков. В мае 1918 года Добровольческая
армия насчитывала тысячу офицеров и 5-7 тысяч солдат и казаков. Она не
имела ни оружия, ни продовольствия. Но самое главное – ее почти никто
не собирался поддерживать – даже большинство офицеров, бежавших на юг
«от большевизма». Предоставим слово А. И. Деникину,
которому, как говорится, было видней: «Ростов поразил меня своей
ненормальной жизнью. На главной улице, Садовой, полно фланирующей
публики, среди которой масса строевого офицерства всех родов оружия и
гвардии, в парадных формах и при саблях, но… без отличительных для
добровольцев национальных шевронах на рукавах!... На нас, добровольцев,
как публика, так и «господа-офицеры» не обращали никакого внимания, как
бы нас здесь и не было!».

     Каковы же были причины подобного
равнодушия? Это уже разговор особый. Очевидно, что в качестве главной
причины надо назвать недоверие русских к либерализму. Мало кто хотел
заполнять вакуум, образовавшийся после крушения самодержавия, кадетским
парламентаризмом. Большая часть нации склонилась к социализму, в разных
его вариациях, поскольку он воспроизводил, пусть и в донельзя
искаженной форме, религиозные идеалы братства и справедливости. Другая
часть просто отказалась выбирать какую-либо версию (либеральную и
социалистическую) Модерна, она ушла в отчужденность от любых форм
политики и государственности. (Что же до монархизма, то его лидеры, в
большинстве своем, находились в некоей прострации и оказались
неспособными сформулировать его задачи в новых исторических условиях.)
     Поэтому, вплоть до определенного
момента белых поддерживали две групп лиц – либеральная интеллигенция и
наиболее брутальные слои офицерства, которые были равнодушны к самой
политике, но которых привлекло то, что кадетствующие либералы
предложили наиболее радикальную версию антибольшевизма на тот момент.
(Опять-таки повторимся, что крайне правые, монархисты, никакой силы
тогда не представляли.)
     К тому же весной 1918 год
большевистский режим был готов на определенную либерализацию, которая
должна была выражаться в компромиссе с городской буржуазией. Вообще, в
руководстве РСФСР всегда были течения, предлагавшие отказаться от
немедленной социализации и задействовать частную инициативу. Типичным
представителем подобных течений был В. П. Милютин, член Президиума
Всероссийского совета народного хозяйства (ВСНХ), призывавший строить
социализм в союзе с капиталистическими монополиями (предполагалась
постепенное обобществление последних). Он выступал за то, чтобы
произвести акционирование уже национализированных предприятий, оставив
50 % в руках государства, а остальное – вернуть капиталистам. (В конце
1918 года роль своеобразной оппозиции режиму стала играть
коммунистическая фракция ВЦИК Советов, которая разработала проект
полного восстановления свободной торговли.)

     Сам Ленин этого плана вовсе не
одобрял, но он не собирался и отказываться от идеи соглашения с
буржуазий. Ильич выдвинул свою собственную версию компромисса. Он
считал, что промышленные предприятия должны находиться под рабочим
контролем, а непосредственное управление ими осуществляться бывшими
владельцами и их специалистами. (Показательно, что к этому плану сразу
же встали в оппозицию левые коммунисты и левые же эсеры, которые
заговорили об экономическом Бресте большевизма.) В марте 1918 года
Ленин даже написал статью «Очередные задачи Советской власти»,
призванную обосновать новый курс. В ней он призвал приостановить атаку
на капитал и вступить в компромисс с буржуазией. Иными словами,
наиболее дальновидные лидеры большевизма, в частности, Ленин,
предлагали начать НЭП еще весной 1918 года. И если бы не гражданская
война, то мы имели бы совершенно иную историю социалистического
строительства. Очевидно, что партия большевиков стала бы медленно
эволюционировать в социал-демократическом направлении.
     Но в мае 1918 года произошло
восстание чехословацкого корпуса, которое привело к падению советской
власти на огромных пространствах Поволжья, Сибири и Урала. Образование
там антисоветских режимов сделало войну практически неизбежным, а также
подтолкнуло большевиков на резкое ужесточение их политики. (В качестве
обстоятельств такого ужесточения можно также назвать усиление левацкой
группировки Я. М. Свердлова, который фактически узурпировал власть в течение лета-осени 1918 года.)

     Здесь необходимо отметить, что
восстание стало возможным только благодаря позиции Антанты, которая
надеялась задействовать чехословацкие части в борьбе и с немцами, и с
большевиками.
     Еще в декабре 1917 года я Яссах
(Румыния) военные представители союзников обсуждали возможность
использовать чехословацкие части против большевиков. Англия склонялась
именно к такому варианту, в то время как Франция все-таки считала
необходимым ограничиться эвакуацией корпуса через Дальний Восток. Споры
между французами и англичанами продолжались до 8 апреля 1918 года,
когда в Париже союзники одобрили документ, в котором чехословацкий
корпус рассматривался в качестве составной части войск интервентов в
России. А 2 мая в Версале Ллойд Джордж, Клемансо, Орландо, генерал
Блисс и граф Мицуока приняли «Ноту № 25», предписывающую чехословакам
остаться в России и создавать Восточный фронт против немцев. Причем
вскоре было решено использовать корпус для борьбы с большевиками. Таким
образом, Антанта откровенно взяла курс на саботаж эвакуации
чехословаков.

     В советской историографии
утверждалось, что западные демократии организовали мятеж корпуса в
целях свержения власти большевиков. Это не совсем так. И правы те
историки, которые обращают внимание на некоторые несообразности данной
версии. В. Шамбаров пишет: «Выступи чехи раньше, пока корпус был в
едином кулаке, они гораздо эффективнее могли бы двинуться из Пензы на
Москву или пропахать дорогу на север к англичанам… Но первые эшелоны к
моменту восстания оказались в Омске. Да, 40 тыс. штыков были по тому
времени немалой силой. Но они растянулись более чем на 2000 км, были
отрезаны друг от друга и расстояниями, и городами, и красными войсками…
Восстание явно было стихийным, в целях самозащиты. И двинулись
размещенные в Пензе чехословаки отнюдь не на Москву, а на восток…»
Действительно, очень даже не похоже, чтобы восстание чехословаков
ставило своей целью свержение советской власти. Но это вовсе не
свидетельствует о его стихийности. Либеральный Запад вообще не хотел
свержения советской власти. Ему нужно было разжечь в стране гражданскую
войну – с тем, чтобы не допустить существования единой России, причем
какой угодно – красной или белой. Антанта была заинтересована в
возникновении на территории России ситуации управляемого хаоса, который
позволял манипулировать разными ее частями в своих интересах (позже мы
еще неоднократно получим возможность в этом убедиться). Поэтому
восстание началось именно в тот момент, когда чехословацкий корпус был
растянут на огромной территории.

      Вот эту территорию и планировалось
отсоединить от России и превратить в мощный очаг гражданской войны. На
ней как раз и возникли антибольшевистские правительства, которые
получили решительную поддержку стран западной демократии – Англии,
Франции и США. Без их финансовых влияний и поставок оружия
антисоветские формирования не смогли бы противостоять большевикам. Хотя
бы уже потому, что практически все оружейные заводы оказались под
контролем красных.

     Конечно, было бы нелепым
представлять красных этакими ангелочками, которые подверглись атакам
разных «зловредных» сил. Их нигилизм и социальное экспериментаторство
создало почву для массового недовольства. И если в плане отношений с
городской буржуазией Ленин выражал готовность идти на компромисс, то в
аграрной области им был взят курс на установление продовольственной
диктатуры, основанной на принудительном изъятии хлеба у крестьян.
Причем этому курсу существовала оппозиция во главе с А. И. Рыковым.
Более того, против диктатуры решительно выступил ряд областных Советов
– Саратовский, Самарский, Симбирский, Астраханский, Вятский, Казанский,
которые отменили твердые цены на хлеб и установили свободную торговлю.
Однако ВЦИК и ВСНХ через голову Советов переподчинили местные
продовольственные органы наркомпроду.

     Таким образом, в стране сразу
возникло массовое недовольство большевиками, причем оно было характерно
не только для крестьян, но и для рабочих, которые были тесно связаны с
деревней. Именно на это недовольство и наложились восстание
чехословаков и западная помощь антибольшевистским движениям. Поэтому
большевики также несут ответственность за развязывание гражданской
войны. Другое дело, что было бы несправедливо возлагать эту
ответственность на них одних.
     И уж тем более несправедливо делать
главными виновными белых. Вначале в авангарде антибольшевистской борьбы
стали вовсе не белые, но умеренные социалисты, главным образом, эсеры.
Ими было образовано несколько «контрреволюционных» правительств:
Самарский Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), Временное
сибирское правительство в Томске, Западно-Сибирский комиссариат в
Новониколаевске, Уральское временное правительство в Екатеринбурге.

     Под руководством Комуча была создана
т. н. «Народная армия», которая, вместе с отрядами чехословаков, летом
1918 года организовала успешное, по началу, наступление на красных.
Однако это наступление вскоре захлебнулось, а деятельность
антибольшевистских правительств вступила в полосу политического
кризиса. Дело в том, что социалисты попытались воспроизвести те
«порядки», точнее их отсутствие, которые царили в февралистской России.
Комуч практически ничего не делал в плане организации Народной армии,
чьи части были вынуждены самостоятельно налаживали взаимодействие между
собой. Не существовало никакого централизованного снабжения и единого
плана боевых действий. В армии стали отменять «реакционные» знаки
различия, отдание чести, дисциплинарные взыскания. Была даже
предпринята попытка ввести коллегиальное управление войсками. Различные
«правительства» постоянно ссорились между собой и лишь в сентябре 1918
года начали переговоры об объединении. Понятно, что такая
«демократическая контрреволюция», как ее называли, не могла составить
какой-либо действенной альтернативы большевизму. Зато она великолепно
справлялась с задачами по дальнейшей дезорганизации страны. Только в
ноябре 1918 года эсеровский беспредел был закончен, а власть в Сибири и
на Урале оказалась в руках у адмирала А. В. Колчака,
который взял курс на создание национальной диктатуры. Вскоре он будет
признан всеми белыми армиями в качестве Верховного правителя России. С
этого момента можно говорить уже о «белом этапе» гражданской войны.
Политическая инициатива перешла от социальных демократов к демократам
национальным, которые понимали необходимость сильной государственности.
(Вожди Белого движения не имели четкой политической ориентации, надеясь
на волю будущего «национального собрания». Большая их часть склонялась
к конституционной монархии.)

     

     Миф о западном антибольшевизме

     

     
Как уже отмечалось выше, западные демократии вовсе не хотели поражения
большевизма, в чем неоднократно признавались их лидеры. Ллойд Джордж
утверждал: «Мы сделали все возможное, чтобы поддерживать дружеские
дипломатические отношения с большевиками, и мы признали, что они
де-факто являются правителями… Мы не собирались свергнуть большевицкое
правительство в Москве». А президент США Вильсон считал, что «всякая
попытка интервенции в России без согласия советского правительства
превратится в движение для свержения советского правительства ради
реставрации царизма. Никто из нас не имел ни малейшего желания
реставрировать в России царизм...». Более того, какое-то время страны
Антанты даже признавали возможным заключить союз с большевиками –
против немцев. Именно с этой целью после Октябрьской революции в России
направили неофициальных представителей от Франции (Ж. Садуль), Англии
(Б. Локкарт) и САСШ (Л. Робинс), которые, в отличие от представителей
дипломатических, были настроены довольно пробольшевистски. Эти
представители вели переговоры с вождями большевизма, причем Робинс
начал их еще до «отмашки» со стороны начальства – на свой страх и риск.

     Очень хорошие отношения сложились
между Локкартом и наркомом иностранных дел Л. Троцким. По утверждению
британского дипломата К. Кибла, такое взаимопонимание «мало кто из
послов ее Величества в Советском Союзе имел счастье установить». Ленин,
по словам Локкарта, понимал общность российских и союзнических
отношений перед лицом немецкой угрозы. Еще 2 февраля 1918 года Локкарт
сообщал следующее: «В настоящее время большевистское правительство не
одобряет идею разрыва отношений с Англией. Доказательством этого
является его нежелание сделать достоянием гласности наши интриги в этой
стране, о которых ему хорошо известно». В то время советское
руководство еще колебалось – идти ли навстречу Германии или же
вернуться к «старой» политике сотрудничества с западными демократиями в
рамках Антанты. Судя по всему, и сам Ленин, несмотря на свое
«германофильство», не отрицал до конца возможности второго варианта.
Однако, постепенно выбор был все-таки сделан в «пользу» Германии,
советское правительство, вопреки усилиям Троцкого и левых коммунистов,
отказалось выступать в роли пушечного мяса Антанты. И вот тогда, весной
1918 года, большинство представителей приходят к мысли о необходимости
союзнической интервенции в России и широкомасштабной поддержке
контрреволюции.

     Западные демократии были
заинтересованы в перманентной гражданской войне. Надо было, чтобы
красные как можно дольше били белых, а белые – красных. Конечно,
постоянно это продолжаться не могло, рано или поздно какая-либо сторона
взяла бы верх. Поэтому Антанта решила способствовать заключению
перемирия между большевиками и белыми правительствами. Так, в январе
1919 года она сделала предложение всем властным структурам, находящимся
на территории бывшей Российской империи, начать мирные переговоры.
Красные, в принципе, были готовы пойти на соглашение с белыми, тогда
как последние категорически выступили против него. И тем самым спасли
Россию. Совершенно очевидно, что возможное перемирие носило бы
временный характер, и в ближайшей перспективе было бы нарушено. При
этом оно только стабилизировало бы состояние раскола России на ряд
частей, прежде всего, на красную РСФСР, колчаковский Восток и
деникинский Юг. Возможно, что за первым перемирием последовало бы
второе и так продолжалось бы долгое время. Между прочим, подобное
положение перманентной войны сложилось в 20-30-е годы в Китае, который
был поделен на территории, контролируемые националистами Чан Кайши,
коммунистами Мао Цзедуна и различными региональными кликами
милитаристов. Понятно, что данный раскол играл на руку только внешним
силами, в, частности, японцам.
     Англия так и не отказалась от
планов «примирить» белых с красными. Так, весной она ультимативной
форме предложила начать переговоры коммунистам и Врангелю – при
арбитраже Британии. Сам Врангель решительно отверг британский
ультиматум, в результате чего в мае 1920 года Лондон заявил о
прекращении помощи белым. Правда, Франция от этой помощи еще не
отказалась и даже усилила ее, но это было связано с обстоятельствами
польско-советской войны. Дело в том, что французы делали основную
ставку на поляков Пилсудского, помощь которым намного превосходила
помощь белым. Но в 1920 году возникла угроза разгрома Польши и
выдвижения Красной армии в Западную Европу. Вот тогда то французам и
понадобилась поддержка Врангеля, чье сопротивление вынудило красных
отказаться от переброски многих отборных частей на польский фронт. Но
после того, как угроза Пилсудскому миновала, французы прекратили помощь
белым.

     В оценке Белого движения, как и в
любых оценках, лучше отходить от полярных точек зрения. Белые, конечно,
были во многом зависимы от Запада, что, во многом, и предопределило их
крах. И зависимость эта носила, в основном, экономический характер.
Центрально-промышленный район находился у красных, к которым попало
большинство военных заводов и стратегические склады царской армии.
Поэтому без помощи западных демократий белые не смогли бы обойтись. И
помощь эта, как очевидно, была далеко не бескорыстной. В Сибири Колчак
предоставлял иностранцам самые выгодные концессии, снабжал их русским
золотом в обеспечение кредитов (в Японии и САСШ оказалось 150 тонн
русского золота). При этом поставки союзников постоянно затягивались.
     Но вот в политическом плане он
пытался вести себя как можно более независимо. Так, в начале 1919 года
Колчак отверг требования французского генерала Жанена, который хотел
стать верховным главнокомандующим всех белых войск Сибири. В апреле
того же года Колчак настаивал на выводе американских войск с Дальнего
Востока, обвиняя их в контакте с большевиками. (На юге России
наблюдалось нечто похожее. Деникинская контрразведка обвиняла в
сношениях с красными французского представителя Фрейденберга. Хитрые
«западники» не желали класть все «яйца» в одну «корзину».)

     А в сентябре адмирал отказался вывести белые войска из Владивостока, на чем настаивали «союзники».

     Союзники не желали чрезмерного
усиления белых и серьезно тормозили их деятельность по укреплению тыла.
Во время расширения зоны французской оккупации на Херсон и Николаев
французы запретили устанавливать в этих городах белогвардейскую
администрацию. В результате, в том же самом Николаеве действовало пять
«властных» структур, среди них – два совдепа – рабочих и солдат.
Причем, французы спешно эвакуировались при первой же опасности со
стороны красных, имея трехкратное преимущество перед ними. В качестве
«утешительного приза» беглецы прихватил русские военные суда и ценности
госбанка.

     

     Блеск и нищета Белой гвардии

     

     
Вне всякого сомнения, белые были настоящими патриотами России. Но могли
ли они победить в тех исторических условиях? Вряд ли. В конце концов, и
сами «союзники» поняли, что дальнейшее затягивание войны уже не
возможно и грозит серьезными, невосполнимыми затратами. Тогда они
прекратили всякую помощь Белой армии. Более того, в Сибири чехословаки,
с согласия Антанты, передали адмирала Колчака эсеро-меньшевистского
Политцентру, который потом выдал его на расправу большевикам. Было
время, когда белые могли эффективно противостоять красным, используя
свое умение воевать (Деникин наступал на Москву, имея соотношение сил
один к четырем – не в свою пользу). Но все погубила недальновидная и
ошибочная политика белых. Они так и не смогли привлечь на свою сторону
значительную часть русского народа, ибо не предложили им оформленного
политического идеала. Большевики были вполне конкретны с их диктатурой
пролетариата, замаскированной под власть Советов, тогда как белые
укрывались за «непредрешенчество», считая, что вопросы
общественно-государственного устройства должно решать народное
представительство. Причем, они были неспособны как следует преподать и
те немногие достижения, которыми можно было бы похвастать. Например,
текст врангелевского закона о земле, оставляющего землю крестьянам, был
отпечатан тиражом всего в 500 экземпляров. Причем, какие-то
«рачительные» люди догадались продавать его.
     А чего стоили такие шедевры
Осведомительного агентства (ОСВАГа), как плакаты, изображающие дородную
даму в кокошнике, которая поражает мечом большевистское чудище?
Пропаганда белых была совершенно беззубой и не способной привлечь на
свою сторону кого бы то ни было.

     Управление тылом у белых было
организовано из рук вон плохо. Во многом этому способствовала его
децентрализация. Так, на юге России властные функции были
рассредоточены по разным городам. В среде государственных служащих
процветала дикая коррупция, которая охватывала все уровни. Причем
вызвана она была до смешного мизерным размером жалования (300-600
рублей, при этом фунт хлеба стоил 20 рублей). Апогеем коррупции стала
продажа при Врангеле русского торгового флота – под видом металлолома.
     Понятно, что коррумпированность
чиновничества только облегчала работу большевистского подполья. С этим
подпольем, конечно, боролись, но недостаточно эффективно, хотя полиция
– государственная стража – составляла аж 78 тысяч человек. Весьма
низким уровнем отличалась и контрразведка, многие сотрудники которой
погрязли не только в коррупции, но и в грабежах и разбое. Так, состав
одесской контрразведки в 1919 году менялся три раза. Существовали даже
т. н. «дикие контрразведки», которые никому не подчинялись, но
действовали от лица власти. И действия их носили сугубо криминальный
характер.
     Вообще, зачастую «эксцессы» белого
террора были следствием произвола отдельных лиц и структур, тогда как у
красных террор

носил целенаправленный характер и был умело организован сверху. В этом
плане особенно показательны действия сибирских атаманов, таких, как Г.
Семенов, которые сочетали политику с грабежом. Впрочем, своя «белая»
атаманщина была и на юге России. Тут уже выделяется фигура Шкуро.
Впрочем, произвол отдельных лиц далеко не всегда носил криминальный
характер. В пример можно привести генерала Я. Слащева, который приказал
повесить в Джанкое группу профсоюзных лидеров, до этого полностью
оправданных военным судом. Слабостью белого движения, вне сомнения,
была его дезорганизованность.

     Белое движение просто не смогло бы
победить – даже в том случае, если бы оно выбило большевиков из Москвы
и Петрограда. У него просто не хватило бы сил для того, чтобы
объединить все российские территории. Прошел бы именно китайский
вариант, о котором уже было сказано выше: перманентная война
коммунистов, националистов и сепаратистов. Такая война сделала бы
Россию предельно зависимой от различных внешних сил, которые держали бы
ее в состоянии раздробленности неопределенно долгий срок.

     Поэтому победа красных, как это ни
парадоксально, была, на тот момент, единственно приемлемым вариантом.
Коммунисты сумели восстановить единство Российского государства, хотя и
облекли его в довольно-таки экзотические формы.
     

     Красный эксперимент

     

     
В то же время было бы неверным, на этом основании, проводить
историческую реабилитацию большевизма, преувеличивая государственный
прагматизм красных, как это делают некоторые левопатриотические авторы (С. Кара-Мурза
и др.). Подобно советским историкам, они склонны объяснять «крайности»
военного коммунизма обстоятельствами военного времени. Дескать, военный
коммунизм вовсе не был программой преобразований, а ставил перед
красной Россией задачи мобилизационного характера.
     Между тем, высказывания самих
коммунистических лидеров свидетельствуют об обратном. Так, Ленин на IX
съезде партии (1920 год) говорил о том, что система руководства,
сложившаяся при военном коммунизме должна быть применена и к «мирным
задачам хозяйственного строительства», для чего нужен «железный строй».
В 1921 году, уже в период НЭПа, Ленин признавал: «Мы рассчитывали…
непосредственными велениями пролетарского государства наладить
государственное производство и государственное распределение продуктов
по коммунистически в мелкокрестьянской стране. Жизнь показала нашу
ошибку». Конечно, обстоятельства военного времени дали мощный толчок
для утверждения милитарного коммунизма. Сам Ленин указывал в марте 1922
года, что не будь гражданской войны, все происходило бы гораздо более
либеральнее.
     Определенную зависимость жестких
мер от обстоятельств военного характера доказывают события начала 1919
года. Тогда белые армии потерпели поражение на юге и востоке: был взят
Киев, красные войска отбросили Колчака, развалился Донской фронт
атамана Краснова. И тогда же Ленин пошел на ряд серьезных уступок
крестьянству. Причем, одной из важнейших таких уступок было введение…
продразверстки. Историк С. Павлюченков пишет: «Вопреки сложившемуся
мнению, разверстка явилась не ужесточением продовольственной диктатуры,
а ее формальным ослаблением. Она содержала очень важный элемент, а
именно: изначальную заданность, определенность государственных
требований, что при всем остальном ее несовершенстве было весьма
существенным в отношениях с крестьянством». Другое дело, что в
дальнейшем (1920-1921 годах) сама норма государственных заданий была
слишком сильно завышенной.
     21 января 1919 года Совнарком (СНК)
издал декрет, который подтверждал государственную монополию на хлеб,
сахар, чай, соль. Однако на остальные продукты разрешалась свободная
торговля. Правительство заключило с рядом кооперативов взаимовыгодные
договора на закупку ряда продуктов. На VIII съезде РКП (б), который
прошел в марте 1919 года, был провозглашен союз с
крестьянами-середняками. В том же самом месяце были повышены закупочные
цены на хлеб, в советах произошло усиление позиций зажиточных крестьян.

     Однако весной снова началось
успешное наступление белых, что во многом, предопределило очередное
ужесточение политики военного коммунизма. Оно сопровождалось
активностью различных левацких теоретиков, таких, например, как
Бухарин. Последний заявил: «Если говорить о социальной базе, то
совершенно ясно, что мы должны показать кулак мужику и держать курс на
мировую революцию». И, кстати сказать, курс действительно держали,
порой и в ущерб интересам советской государственности. Так, в мае 1919
года большевики двинули большую часть своих украинских дивизий в
сторону Карпат – на помощь Венгерской Советской республики. А ведь на
Украине находилась достаточно большая группировка красных (80 тысяч),
которая могла бы разгромить Деникина. Тогда гражданская война могла бы
завершиться на год раньше. Но большевикам было важнее оказать
интернациональную помощь «венгерским товарищам» и отодвинуть на задний
план не то, что национальные интересы, но и интересы своей же
собственной диктатуры
     В 1920 году курс большевиков стал
еще более жестким. На IX съезде РКП (б) (март-апрель) была сделана
ставка на окончательное искоренение рыночных отношений. Усилилась
продовольственная диктатура, в сферу разверстки попали почти все
основные продукты питания, а также некоторые виды промышленного сырья.
     Характерно, что ужесточение
продолжалось и после разгрома Врангеля, когда непосредственная угроза
советской власти со стороны белых была уже ликвидирована. В конце 1920
- начале 1921 года предпринимались меры по свертыванию товарно-денежной
системы, практически означавшие отмену денег. Городское население
«освобождалось» от оплаты услуг по снабжению продовольствием и
ширпотребом, пользованию транспортом, топливом, медикаментами и жильем.
Вместо зарплаты теперь вводилось натуральное распределение. ВСНХ
национализировал остатки мелких предприятий. Продразверстка
ужесточилась. Как результат – в стране начался транспортный и
продовольственный кризис. Россия оказалась объята пожаром
многочисленных крестьянских восстаний. Причем знаменитое тамбовское
восстание было еще не самым серьезным. Гораздо более сложная, для
большевиков, ситуация сложилось в Сибири, где число повстанцев
превысило число красноармейцев. Делегаты X съезда были вынуждены
добираться в Москву с боями.
     Очевидно, что на определенном этапе
гражданского противостояния у большевиков возник соблазн использовать
рычаги мобилизационной политики военного времени в целях перехода к
развернутому строительству основ коммунизма. Отчасти военный коммунизм
был действительно вызван необходимостью, но очень скоро эту
необходимость стали воспринимать как возможность осуществления
широкомасштабных преобразований.